Цвет отталкивающий, почти отвратительный: тлеющий нечистый жёлтый, странно выцветший под медленно ползущим солнцем. Местами он тусклый и вместе зловещий оранжевый, в иных — болезненный серный оттенок. Неудивительно, что дети его ненавидели! Я и сама возненавидела бы его, если бы мне пришлось долго жить в этой комнате. Вот идёт Джон, и я должна это спрятать — он терпеть не может, когда я пишу хоть слово. Мы здесь две недели, и мне не хотелось писать прежде, с того первого дня. Сейчас я сижу у окна, наверху, в этой ужасной детской, и ничто не мешает мне писать сколько угодно, кроме недостатка сил. Джон в отъезде весь день, и даже иные ночи, когда его случаи серьёзны. Я рада, что мой случай не серьёзен! Но эти нервные недуги мучительно угнетают. Джон не знает, как сильно я в самом деле страдаю. Он знает, что причины страдать нет, и это его успокаивает. Конечно, это всего лишь нервы. Меня так гнетёт, что я никак не исполняю своего долга! Я хотела быть Джону такой помощью, таким настоящим отдыхом и утешением, а вот уже я почти обуза! Никто не поверил бы, какого усилия мне стоит делать то немногое, что я в силах. Хорошо, что Мэри так хороша с малышом. Такой милый малыш! И всё же я не могу быть с ним, это так меня тревожит. Он говорит, что при моём воображении и привычке сочинять истории нервная слабость, подобная моей, непременно ведёт ко всякого рода взвинченным фантазиям, и что мне следует употребить волю, чтобы сдержать эту склонность. И вот я стараюсь.

← Библиотека

Charlotte Perkins Gilman · 1892 · C1 · ≈ 17 min

The Yellow Wallpaper

Глава 3 — The Yellow Paper

The color is repellent, almost revolting: a smouldering unclean yellow, strangely faded by the slow-turning sunlight. It is a dull yet lurid orange in some places, a sickly sulphur tint in others. No wonder the children hated it! I should hate it myself if I had to live in this room long. There comes John, and I must put this away — he hates to have me write a word. We have been here two weeks, and I have not felt like writing before, since that first day. I am sitting by the window now, up in this atrocious nursery, and there is nothing to hinder my writing as much as I please, save lack of strength. John is away all day, and even some nights when his cases are serious. I am glad my case is not serious! But these nervous troubles are dreadfully depressing. John does not know how much I really suffer. He knows there is no reason to suffer, and that satisfies him. Of course it is only nervousness. It does weigh on me so not to do my duty in any way! I meant to be such a help to John, such a real rest and comfort, and here I am a comparative burden already! Nobody would believe what an effort it is to do what little I am able. It is fortunate Mary is so good with the baby. Such a dear baby! And yet I cannot be with him, it makes me so nervous. He says that with my imaginative power and habit of story-making, a nervous weakness like mine is sure to lead to all manner of excited fancies, and that I ought to use my will to check the tendency. So I try.