Немного утешившись, Ванька продолжал. Он вспомнил, что дед всегда ходил в лес рубить для господ ёлку и брал с собой внука. Что за весёлое время это было! Трещал мороз, трещал и дед, а Ванька, глядя на них обоих, трещал тоже. Прежде чем срубить ёлочку, дед выкуривал трубку, долго нюхал табак и посмеивался над озябшим мальчишкой. Молодые ёлки, окутанные белым инеем, стояли неподвижно и ждали, которой из них умереть. Откуда ни возьмись, заяц стрелой летел через сугробы. Дед не мог удержаться и кричал: «Держи, держи, держи его, чёрта!» Дед притаскивал срубленную ёлку в господский дом, и там принимались её украшать. Барышня, Ольга Игнатьевна, которую Ванька любил больше всех, хлопотала больше всех. Когда его мать Пелагея была жива и служила горничной в барском доме, Ольга Игнатьевна давала Ваньке леденцы. И, от нечего делать, она научила его читать и писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Но когда Пелагея умерла, сироту Ваньку отправили в кухню к деду, а из кухни в Москву, к сапожнику Аляхину. «Приезжай скорее, милый дедушка, — продолжал Ванька. Христом-богом молю тебя, забери меня. Пожалей бедного сироту, а то здесь все меня бьют, и я страшно голоден, и так грустно, что не рассказать; я всё плачу. А намедни хозяин ударил меня колодкой по голове, так что я упал и насилу очнулся. Моя жизнь хуже собачьей. Кланяюсь Алёне, кривому Егорке и кучеру, а гармонь мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук, Иван Жуков. Милый дедушка, приезжай.» Ванька сложил вчетверо лист бумаги и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку. Он немного подумал, обмакнул перо и написал адрес: «На деревню дедушке.» Потом почесал в затылке, подумал ещё и прибавил: «Константину Макарычу.» Довольный, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не накинув ничего на рубашку, выбежал на улицу. Мясники, у которых он накануне спрашивал, сказали ему, что письма опускают в почтовые ящики. А из ящиков их развозят по всей земле на почтовых тройках, с пьяными ямщиками и звенящими колокольчиками. Ванька подбежал к ближайшему почтовому ящику и сунул драгоценное письмо в щель. Час спустя, убаюканный сладкими надеждами, он крепко спал. Во сне он видел печку. На печи сидел дед, свесив босые ноги, и читал письмо вслух кухаркам. Около печи ходил Вьюн, виляя хвостом.
← Библиотека

Anton Chekhov · 1886 · B2 · ≈ 14 min

Vanka

Глава 4 — To Grandfather in the Village
Comforted a little, Vanka went on. He remembered that grandfather always went into the forest to cut a Christmas tree for the masters, and took his grandson with him. What a merry time it was! The frost crackled, grandfather crackled too, and Vanka, looking at them both, crackled as well. Before cutting down the little fir, grandfather would smoke a pipe, take a long pinch of snuff, and laugh at the frozen boy. The young fir trees, wrapped in white frost, stood still and waited to see which of them should die. Out of nowhere a hare would come flying like an arrow across the snowdrifts. Grandfather could not help shouting, "Hold him, hold him — hold the little devil!" Grandfather would drag the cut tree into the master's house, and there they set about decorating it. The young lady, Olga Ignatyevna, whom Vanka loved most of all, was the busiest of all. When his mother Pelageya had been alive, and had served as a maid in the great house, Olga Ignatyevna used to give Vanka sweets. And, having nothing to do, she taught him to read and to write, to count up to a hundred, and even to dance a quadrille. But when Pelageya died, the orphan Vanka had been sent to the kitchen to his grandfather, and from the kitchen to Moscow, to the shoemaker Alyahin. "Come quickly, dear grandfather," Vanka went on. I beg you for Christ's sake, take me away. Have pity on a poor orphan, for here everyone beats me, and I am fearfully hungry, and so sad that I cannot tell you; I keep crying. And the other day the master hit me on the head with a last, so that I fell down and hardly came to my senses. My life is worse than a dog's. I send greetings to Alyona, to one-eyed Yegorka, and to the coachman, and do not give my accordion to anyone. I remain your grandson, Ivan Zhukov. Dear grandfather, do come." Vanka folded the sheet of paper in four, and put it into an envelope he had bought the day before for a kopeck. He thought a little, dipped the pen, and wrote the address: "To Grandfather in the village." Then he scratched his head, thought again, and added: "Konstantin Makarich." Glad that no one had disturbed him at his writing, he put on his cap, and, without throwing anything over his shirt, ran out into the street. The butchers, whom he had asked the day before, had told him that letters are dropped into post-boxes. And from the boxes they are carried over all the earth in mail troikas, with drunken drivers and ringing bells. Vanka ran to the nearest post-box, and thrust the precious letter into the slit. An hour later, lulled by sweet hopes, he was fast asleep. In his dream he saw the stove. On the stove sat his grandfather, his bare legs hanging down, and read the letter aloud to the cooks. Near the stove walked Eel, wagging his tail.